Пока публичное пространство заполняют заявления о близости мира, дипломатические консультации постепенно переходят к более сложным вопросам: где пройдет линия разграничения, кто будет контролировать прекращение огня, что произойдет с Запорожской АЭС и какие гарантии получит Украина. В центре внимания — возможные переговорные форматы с участием американских военнослужащих и дипломатических представителей, в том числе генерала Алексуса Гринкевича, Стива Виткоффа и Джареда Кушнера. Однако конкретные параметры будущего соглашения остаются неподтвержденными. Пять сценариев, которые обсуждаются в экспертной среде, позволяют понять не столько содержание готовой сделки, сколько логику возможного прекращения войны.
«Мирное соглашение — это не только решение прекратить стрельбу. Это система правил, которая должна определить, что произойдет на следующий день после последнего выстрела».
1. Демилитаризованная зона: кто будет контролировать тишину?
Первый и, возможно, самый сложный элемент потенциального соглашения — создание демилитаризованной зоны вдоль линии боевого столкновения.
Один из возможных сценариев предполагает полосу шириной 20–50 километров, в пределах которой стороны должны будут ограничить размещение тяжелой артиллерии, бронетехники и других наступательных систем.
Тем не менее эти параметры не следует воспринимать как уже согласованные условия переговоров.
Технически подобная конструкция могла бы снизить риск внезапного масштабного наступления. Но ее эффективность будет зависеть от того, кто будет контролировать выполнение соглашений.
Рассматривается модель, согласно которой вместо масштабного миротворческого контингента НАТО будет использоваться двухуровневая система наблюдения: американские спутники и беспилотные разведывательные средства будут обеспечивать технический мониторинг, а представители третьих стран будут осуществлять инспекции на местах.
Среди потенциальных участников такого механизма теоретически могли бы быть ОАЭ, Саудовская Аравия или Бразилия. Однако их готовность к подобной миссии потребовала бы отдельного подтверждения.
Главная проблема заключается в том, что наблюдение не равно принуждению к выполнению соглашения.
Спутник может зафиксировать перемещение военной техники. Инспектор — установить факт нарушения. Но ни один из этих инструментов самостоятельно не способен остановить новое наступление.
Таким образом, решающим станет вопрос ответственности за нарушения режима прекращения огня.
2. Запорожская АЭС: энергетика как предмет компромисса
Второй возможный блок — будущий статус Запорожской атомной электростанции.
Крупнейшая атомная станция Европы находится под российским контролем с марта 2022 года. Ее безопасная эксплуатация, обеспечение внешнего электроснабжения и доступ международных экспертов остаются критически важными вопросами.
Один из гипотетических сценариев предполагает специальный международный механизм технического управления при участии МАГАТЭ и специалистов третьих стран.
В такой конструкции станция могла бы получить отдельный режим безопасности, а произведенная электроэнергия — распределяться между украинской энергосистемой и территориями, контролируемыми Россией.
Идея распределения мощности в соотношении 50 на 50 может выглядеть привлекательной для переговорщиков, которые ищут симметричный компромисс. Но нет оснований считать ее согласованной формулой.
Тем более, МАГАТЭ имеет прежде всего мандат в области ядерной безопасности, гарантий и технического мониторинга. Передача агентству полномочных функций оператора электростанции потребовала бы отдельных правовых и организационных решений.
Существует и фундаментальное противоречие: станция является украинским объектом, поэтому любая международная модель управления должна учитывать вопросы суверенитета, собственности и ответственности за ядерную безопасность.
Запорожская АЭС может стать одним из центральных элементов мирного компромисса. Но ее нельзя рассматривать лишь как электростанцию, мощностью которой достаточно поделить пополам.
3. De facto против de jure: мир без юридического признания границ
Третий блок касается самого чувствительного вопроса — территорий.
Возможная дипломатическая формула предполагает разграничение фактического контроля и юридического признания.
Украина не признает утрату суверенитета над оккупированными территориями. Россия сохраняет фактический контроль над определенными районами на момент прекращения боевых действий, но это не означает международного признания ее территориальных претензий.
Подобные конструкции известны международной практике.
Кипр остается одним из примеров длительного территориального разделения без общепризнанного юридического урегулирования. Однако кипрская модель также демонстрирует, что замораживание конфликта может продолжаться десятилетиями, не устраняя его политических причин.
Для Украины такая формула могла бы позволить прекратить масштабные боевые действия без формального отказа от территориальных претензий.
Для России она означала бы возможность сохранить фактический контроль над захваченными территориями, не получив полного международного признания.
Отдельным предметом переговоров потенциально могли бы стать санкции и замороженные российские активы.
Однако поэтапное разблокирование активов не может быть автоматическим приложением к соглашению между Вашингтоном и Москвой. Значительная часть соответствующих средств находится в европейских юрисдикциях, а решение относительно их статуса зависит от законодательства и политической воли соответствующих государств.
Таким образом, территориальный вопрос неминуемо будет связан с более широким международным санкционным режимом.
4. Израильская модель: гарантии без членства в НАТО
Четвертый возможный элемент — альтернативная система гарантий безопасности.
Вместо быстрого вступления Украины в НАТО может обсуждаться модель долгосрочного двустороннего оборонного партнерства с Соединенными Штатами.
Ее условно называют израильской, хотя отношения США и Израиля не предусматривают автоматического американского военно-санкционного вмешательства по аналогии со статьей 5 Североатлантического договора.
Для Украины такая конструкция могла бы включать многолетние программы поставки вооружений, совместное производство, обмен разведывательными данными, подготовку военных и финансирование оборонительных нужд.
Отдельным механизмом могла бы стать система snap-back — автоматического или ускоренного возобновления ограничительных мер в случае нарушения соглашений.
Например, новое российское наступление могло бы запустить дополнительные санкции или расширение военной поддержки Украины.
Однако автоматичность такого механизма зависела бы от его юридической конструкции. Решения относительно санкций и военных поставок в США и Европе принимаются различными органами власти, а часть из них требует законодательных процедур.
Поэтому гарантии, которые существуют лишь в форме политических обещаний, могут оказаться недостаточными.
Самый важный вопрос — сможет ли будущая сделка обеспечить реализацию обязательств независимо от смены администраций в Вашингтоне.
5. Россия — НАТО 2.0: возвращение к контролю над вооружениями
Пятый блок выходит далеко за пределы Украины.
Речь идет о потенциальном восстановлении механизмов военной коммуникации между Россией и НАТО, а также обсуждение ограничений на размещение определенных наступательных систем рядом с границами.
В теории это могло бы включать соглашения по ракетам средней дальности, меры прозрачности, предупреждения о военных учениях и создание каналов оперативной связи для предотвращения опасных инцидентов.
Прямые контакты между военными структурами могли бы снизить риск случайной эскалации.
Однако создание специального канала между американскими военными структурами в Европе и Москвой не означало бы автоматического восстановления полноценного политического диалога Россия — НАТО.
К тому же любые ограничения на размещение вооружений в Восточной Европе будут затрагивать интересы Польши, стран Балтии, Румынии и других членов Альянса.
Договориться о новой системе контроля над вооружениями без их участия было бы политически сложно.
Особенно учитывая то, что европейские государства после 2022 года существенно пересмотрели оценку российской военной угрозы.
Будущая архитектура безопасности не может быть устойчивой, если ее будут создавать лишь две великие державы, а выполнять придется всему континенту.
Не мирный договор, а инженерия стратегической паузы
Все пять блоков объединяет одна логика: они направлены прежде всего на управление рисками после возможного прекращения боевых действий.
Демилитаризованная зона должна снизить вероятность внезапного наступления. Специальный режим ЗАЭС — устранить ядерные риски. Формула de facto/de jure — позволить отложить окончательное решение территориального вопроса. Двусторонние гарантии — обеспечить Украину средствами сдерживания. Военные каналы Россия — НАТО — снизить риск более широкой конфронтации.
Однако никакой из этих механизмов сам по себе не устраняет фундаментальных политических противоречий между сторонами.
Именно поэтому будущая договоренность, если она будет достигнута, может больше напоминать сложную систему управления конфликтом, чем окончательное мирное соглашение.
В то же время в настоящее время нет достаточных открытых подтверждений, что именно эти пять параметров уже составляют согласованный документ переговоров в Абу-Даби. Их целесообразнее рассматривать как возможную конструкцию урегулирования, а не как установленный содержание закрытых консультаций.
Главное испытание — день после перемирия
Международная дипломатия неоднократно демонстрировала способность договариваться о прекращении огня. Значительно сложнее обеспечить выполнение договоренностей через год, пять или десять лет.
В случае Украины этот вопрос имеет особое значение.
Если прекращение боевых действий позволит обеим сторонам восстановить военный потенциал без надежных механизмов сдерживания, риск нового столкновения останется высоким.
Если же договоренность обеспечит эффективный контроль, предсказуемые гарантии и реальную ответственность за нарушения, она может стать основой более длительной стабилизации.
До 2030 года результат будет зависеть не столько от дипломатических формулировок, сколько от трех факторов: способности Украины поддерживать собственную обороноспособность, готовности партнеров выполнять долгосрочные обязательства и цены, которую Россия будет платить за возможные нарушения соглашений.
Мирное соглашение может остановить войну на бумаге. Но только реальный баланс сил и механизмы сдерживания способны предотвратить ее возвращение.
В этом и заключается главная противоречие потенциального переговорного процесса. Дипломаты могут создать юридически сложную конструкцию, распределить ответственность между десятками участников и предусмотреть процедуры реагирования на каждый возможный инцидент.
Тем не менее ни один документ не компенсирует отсутствия политической воли выполнять взятые обязательства.
И если в Абу-Даби действительно формируется технический каркас будущего урегулирования, его главным критерием станет не количество согласованных пунктов, а ответ на один вопрос: сделает ли эта конструкция следующую войну менее вероятной — или только позволит сторонам лучше к ней подготовиться?