Габриэль Атталь предлагает превратить Европейский Союз в «Соединенные Штаты Европы» с единой экономикой, чтобы конкурировать с США и Китаем. Диагноз частично правильный: Европа медленно растет, теряет промышленные позиции и все более остро ощущает технологическое отставание. Спор начинается с рецепта. Нужна ли Европе для спасения больше рынка — или больше Европы?
«Да здравствует созданный волей народов единый, могущественный Советский Союз...» — старый советский гимн вряд ли был источником вдохновения для Габриэля Атталья. Тем не менее, предложение бывшего французского премьера звучит для европейского политического ландшафта почти революционно. Он призвал двигаться к «Соединенным Штатам Европы» и создать économie unique — единую европейскую экономику, способную превратить континент в «первую мировую державу» и конкурировать с США и Китаем.
Проблема, на которую указывает Атталь, не выдуманная. Европейская комиссия прогнозирует рост экономики ЕС лишь на 1,1% в 2026 году и 1,4% в 2027-м. Германия после двух лет рецессии и почти нулевого роста в 2025-м должна добавить лишь 0,6% в этом году. Франция — примерно 0,8%. Высокие цены на энергию, китайская конкуренция, американские тарифы, слабые инвестиции и структурные проблемы промышленности стали уже не аргументами евроскептиков, а частью официального диагноза самой Еврокомиссии.
Вопрос в другом: если машина едет медленно, действительно ли ей нужен больший двигатель государственного управления?
Европейский парадокс
Европа оказалась в неловкой ситуации. Отдельно её государства слишком малы, чтобы на равных конкурировать с США и Китаем в полупроводниках, искусственном интеллекте, оборонной промышленности, космосе или критических сырьевых товарах. Вместе они образуют экономический блок из примерно 450 млн потребителей - но даже спустя десятилетия после создания единого рынка этот рынок остается далеко не полностью единым.
В этом смысле логика Атталья имеет экономическую основу. Если французский стартап должен преодолевать различные административные, налоговые и финансовые барьеры, чтобы масштабироваться на весь ЕС, тогда американский конкурент изначально имеет более простой доступ к огромному внутреннему рынку. Если 27 государств отдельно закупают вооружение, строят энергетическую политику и субсидируют собственные стратегические отрасли, они неизбежно уступают странам континентального масштаба.
Но из этого можно сделать два противоположных вывода.
Первый - нужна более глубокая интеграция: общий рынок капитала, общая промышленная политика, больший бюджет, централизованные закупки и, в конечном итоге, гораздо более сильная федеральная власть. Второй - Европе прежде всего нужно убрать барьеры, которые она сама создала, дерегулировать внутренний рынок и позволить капиталу и предприятиям двигаться свободнее.
Атталь делает ставку в основном на первый путь.
Евро-Госсплан - или американский масштаб?
Называть économie unique советским Госспланом было бы эффектной, но неточной аналогией. Атталь не предлагает отменить частную собственность, устанавливать государственные цены на автомобили или приказывать заводам, сколько производить холодильников. Единый европейский рынок остается рыночной экономикой.
Тем не менее, критики большей централизации имеют более сильный аргумент, чем простая советская метафора. ЕС уже пытается повышать конкурентоспособность через промышленную политику, субсидии, климатические стандарты, правила государственной помощи, локализацию производства и все более активное определение «стратегических» секторов. Новая инициатива Made in Europe, например, должна стимулировать использование европейских продуктов и снижать зависимость от китайских компонентов. Но даже она уже порождает споры о новых торговых барьерах и риске фрагментации цепочек поставок.
Тут и возникает парадокс. Чтобы конкурировать с китайской промышленной политикой и американскими субсидиями, Европа все чаще отвечает собственной промышленной политикой и собственными субсидиями.
Мир уходит от экономической глобализации 1990-х. Поэтому определенное возвращение государства неизбежно. Но грань между стратегической координацией и экономикой, где политик все чаще решает, какая технология, завод или сектор заслуживает капитала, очень тонка.
Немецкий двигатель уже не тот
Наибольшая проблема федералистского проекта даже не политическая. Она бухгалтерская.
На протяжении десятилетий европейская интеграция опиралась на простую конструкцию: Германия производила, Франция формировала политическое видение, меньшие государства получали доступ к общему рынку, а Соединенные Штаты обеспечивали значительную часть безопасной парасольки. Сегодня все четыре элемента этой конструкции находятся под давлением.
Немецкая экономика после двух лет спада почти не растет. Европейская комиссия ожидает лишь 0,6% роста в 2026 году и 0,9% в 2027-м. Она прямо называет среди причин высокие энергетические цены, слабый экспорт, конкуренцию с Китаем и американские тарифы.
Финансы Франции выглядят еще сложнее. Комиссия прогнозирует дефицит бюджета около 5,1% ВВП в этом году, а государственный долг может вырасти примерно до 120% ВВП в 2027 году.
Таким образом, именно тогда, когда Париж говорит о более сильном европейском центре, возникает неловкий вопрос: кто его будет финансировать?
За чей счет федерация?
Это уже не теоретическая дискуссия. Пять стран - Германия, Нидерланды, Австрия, Дания и Финляндия - только что выступили против предложенного Европейской комиссией резкого увеличения бюджета ЕС на 2028-2034 годы. Они считают предложенный масштаб расходов нереалистичным и не хотят автоматически перекладывать новые европейские амбиции на налогоплательщиков стран-доноров.
Это и есть фундаментальная проблема «Соединенных Штатов Европы». Политическая федерация подразумевает не только общий флаг, армию или промышленную стратегию. Она подразумевает трансферы.
Если одна часть федерации попадает в кризис, другая платит. Если нужно финансировать оборону внешней границы, платят все. Если огромный индустриальный проект расположен во Франции, часть риска потенциально берет на себя немецкий или нидерландский налогоплательщик. И наоборот.
Американцы принимают такую систему, потому что Техас и Калифорния принадлежат одной политической стране. Европейцы по-прежнему во многом остаются французами, немцами, поляками, итальянцами и нидерландцами, когда приходит счет.
Именно поэтому создать европейского регулятора значительно легче, чем создать европейского налогоплательщика.
Брюссель против Кремниевой долины
Еще более сложный вопрос — технологии. США имеют Apple, Microsoft, Nvidia, Google, Amazon, Meta и огромный венчурный рынок. Китай создал собственные технологические платформы, производственные кластеры, аккумуляторную промышленность и чрезвычайно масштабные цепочки поставок.
Европа имеет отличные университеты, инженеров, ASML, Airbus, Siemens, SAP и ряд мировых промышленных чемпионов. Но она значительно реже превращает технологическую инновацию в глобальную компанию континентального масштаба.
Это нельзя объяснить лишь «брюссельской бюрократией». Среди причин — фрагментированные рынки капитала, меньший венчурный сектор, демография, энергетические затраты, более сложное масштабирование компаний, различные национальные правила и отличия в предпринимательской культуре. Сам ЕС признает проблему конкурентоспособности и пытается углублять единый рынок.
И тут Атталь может оказаться одновременно правым и неправым.
Европе действительно нужно стать более единой экономикой. Но это не обязательно означает, что ей нужно стать более централизованно управляемой экономикой.
Единый рынок капитала, одинаковые базовые правила для стартапов, более дешевая энергия, более простое трансграничное инвестирование и меньшая административная фрагментация могут потребовать больше Европы в одном смысле - и меньше бюрократии в другом.
Призрак 1991 года
Сравнение нынешнего ЕС с поздним СССР привлекательно своей драматургией, но плохо работает как экономический прогноз. ЕС остается союзом преимущественно рыночных демократий с частной собственностью, конкурентными выборами, свободным движением капитала и возможностью государств покинуть Союз. Его проблемы существенно отличаются от структурного кризиса советской плановой экономики.
И так же нет оснований утверждать, что нынешняя политика неизбежно приведет ЕС к «своему 1991 году». Европейская комиссия прогнозирует слабый, но положительный рост: 1,1% в этом году и 1,4% в следующем. Это проблема стагнации, а не прогноз экономического распада.
Тем не менее, советская аналогия содержит одно полезное предостережение. Большая система может долго компенсировать потерю эффективности увеличением административной сложности. Каждая проблема порождает новую программу, каждая программа - новый орган, каждый орган - новый набор правил. В конце концов система начинает путать количество управления с качеством результата.
Именно этого Европе стоит бояться больше, чем громкого названия «Соединенные Штаты Европы».
Атталь ставит правильный вопрос: как превратить экономическую массу Европы в геополитическую силу? Ответ определит, сможет ли континент оставаться отдельным центром силы между США и Китаем.
Но если ответом на каждую утрату конкурентоспособности станет новый бюджет, новая субсидия, новый регулятор и новая директива, федерализация рискует лишь перенести старые европейские проблемы на высший уровень.
Европе действительно нужна экономика американского масштаба. Значительно менее очевидно, что для этого ей нужна бюрократия федерального масштаба.